После смерти Анны Андреевны Ахматовой литературовед Наталия Роскина написала воспоминания о ней, а потом написала о Н. А. Заболоцком — о человеке, который просил ее быть его женой и посвятил ей замечательные стихи цикла «Последняя любовь». Потом она добавила еще две главки: о друге своего отца писателе В.С. Гроссмане, авторе романа "Жизнь и судьба" и о крупнейшем исследователе западноевропейского романтизма Н. Я. Берковском. Наталия Роскина, хоть и описывает свой любовный роман с Заболоцким, но рассказывает историю их отношений сдержанно, сосредотачиваясь на создании образа поэта, испытавшего на себе чудовищность советского режима. И вспоминая Ахматову, с которой познакомилась в свои семнадцать лет, не только как великого поэта, но с самых разных сторон - и как ценителя архитектуры, и как женщину, знающую всё о любви, Роскина говорит, не избегая тем, которые в тогдашних советских публикациях затрагивать было не принято. Проще говоря, не разрешалось. Роскина упоминает и об аресте сына Ахматовой, Льва Николаевича Гумилева, и о нищете, в которой жила опальная поэтесса, и о ее страхе подвергнуть опасности – недовольству властей - людей, готовых с ней общаться. Попытка создать образ времени прослеживается и в двух других включенных в книгу мемуарных очерках: в свидетельствах Роскиной о непримиримости писателя Гроссмана, не желающего идти на компромиссы с советской цензурой, в описании праздника духа Берковского. Понятно, что такую книжку было невозможно издать в СССР. Для того эта советская цензура и существовала, чтобы правды о своем времени в печать не пропускать. В художественных произведениях умудрялись иногда как-то скрытно что-то выразить - нельзя сказать, что совсем правдивой литературы не было, - но впрямую в те годы даже слово "лагерь" не произносилось (эпоха оттепели пришла к концу). Роскина не обращала внимания на цензуру, цитируя без иносказаний слова Заболоцкого о том, что социализм несет искусству смерть. В 1970-х годах ее мемуары, для советской печати не предназначенные, вошли в библиотеку самиздатовского чтения, захватившего тогда многие круги советской страны. Однако увидеть свою книжку в печати хотелось. В то время – конец 1970-х – уже расцвел за границей так называемый тамиздат – с написанными в СССР материалами работали издательства, выходили журналы, и были налажены "каналы связи" – то есть некоторые храбрецы перевозили рукописи за границу. Игорь Хохлушкин – хочу сохранить для истории имя этого отважного правозащитника - мамину рукопись сфотографировал – каждую страницу машинописи. Неизвестный нам дипломат тайно взял пленку, и она улетела в Париж, где тогда в университете Нантер преподавал вынужденно эмигрировавший из Ленинграда известный филолог Ефим Эткинд. Эткинд, автор блестящей статьи о поэзии Заболоцкого, исключительно высоко оценил воспоминания Наталии Роскиной и естественно передал их в издательство YMCA, возглавлявшееся тогда блистательным французским русистом Никитой Струве, тоже профессором Нантера, почитателем Ахматовой и автором воспоминаний о ней. По поводу издания книги Эткинд переписывался с Роскиной двумя путями. Если удавалось, нелегально, через друзей – и тогда она открыто писала ему, как важен труд эмигрантов для оставшихся в России. А если не было нелегальных возможностей, то по обыкновенной подвергающейся перлюстрации почте, и тогда нужно было догадываться, что "старый знакомый" – это Никита Струве, а удачно связанные "кофточки" – это главы книги, тогда как "жилье" (для кофточек!) – это издательство YMCA. Так в 1980 году вышла в YMCA press книга Н. Роскиной "Четыре главы", и были советские граждане, которые, оказавшись в Париже, ее покупали, а возвращаясь в Москву, привозили Роскиной с просьбой сделать дарственную надпись. Почти через пятьдесят лет Ирина Роскина, дочь Наталии, тоже написала воспоминания. Понятно, что зная таких великих поэтов, как Ахматова и Заболоцкий только в детстве, Ирина не могла создать их настоящего портрета. Поэтому она и назвала свою книгу "Мимоходом", обозначив так жанр впечатлений о людях, которые жили рядом, и о времени, в котором они жили. Ирина добавляет к мемуарам матери ряд бытовых деталей: вот как проходило детское купание (Наталия Роскина отвергла первое приглашение Заболоцкого на свидание из-за того, что купала дочку), а вот Заболоцкий ест в ресторане бульон с профитролями, а тут соседи по коммунальной квартире радуются приходу к Роскиной знаменитого детского поэта Корнея Чуковского. Говорит Ирина Роскина и о других людях – о тех, с кем общалась позже, уже взрослой - анализирует их место в русской культуре, с болью вспоминает репрессированных, скучает о тех, с кем рассталась. Серьезная тематика постоянно перемежается у Ирины Роскиной с мелочами повседневности, с желанием запечатлеть все аспекты знакомой ей жизни, - таких как стоимость хлеба, или процессы покупки продуктов питания и промышленных товаров в стране постоянных нехваток. Главной героиней книги Ирины Роскиной остается ее мать, к которой дочь испытывает неизменную благодарность. Даже когда дочь пишет уже о своих знакомых, чувствуется, что и их она описывает сквозь призму любви к маме и ее окружению. Дочь вспоминает и запах маминых духов, и звуки читающих стихи голосов, и вид из окна комнаты, и мамино вечное стремление к свободе. В двух этих книгах нет конфликта поколений. Дочь не спорит с матерью, а следует за ней. Эти книги хорошо прочесть подряд: сначала книгу матери, а потом дочери. Фрагмент из книги Наталии Роскиной Четыре главы Но что касается поэзии — тут он никогда не признавал ничьего превосходства даже в самых частных вопросах. Уступить, вернее сделать вид, что уступил, он мог только из вежливости. Если он спрашивал мое мнение о каком-нибудь своем стихотворении, и я позволяла себе высказать отрицательное суждение об одной строчке или слове, он хмурился и возражал: «Почему тебе не приходит в голову, что это недостаток твоего воспринимающего аппарата?» […] Вспоминаю, однако, первый день нашего знакомства, первый час. Мы ехали в машине, я говорила ему о своей любви к его стихам. Я думала, что ему будет больно, если я ограничусь восторгами по поводу моих любимых «Столбцов» и промолчу о новых стихах. Я назвала «Портрет» («Любите живопись, поэты!»). Заволновалась: «Безумной нежности припадок, / Предвосхищенье смертных мук...» Заболоцкий холодно выслушал меня и сказал: «Да, это мне говорили многие ограниченные люди». Потом, когда я напомнила ему этот разговор, он ответил: «Я тогда думал совсем .о другом. Я думал: «Какие у нее приятные духи. Я на ней женюсь». В разговоре наедине, много позже, он сказал мне, что считает себя вторым поэтом двадцатого столетия — после Пастернака. (Блока он, во-первых, не любил, во- вторых, не признавал, и в-третьих, считал его поэтом девятнадцатого века). Сказал он это без всякой аффектации и даже как-то застенчиво, делая мне, близкому человеку, интимное признание. К Пастернаку Заболоцкий относился благоговейно, как к самой поэзии. Помню, как он осторожно раскрыл книжку, подаренную ему Пастернаком, любовным движением вынул из нее записочку и показал мне из своих рук. Пастернак приглашал обедать и просил захватить «Безумного волка». Из всего написанного им Заболоцкий более всего ценил «Безумного волка». Он мне сказал, что считает «Безумного» высшим достижением своей поэтической и философской мысли, своим «Фаустом». По словам Заболоцкого, так же относились к этой поэме и Пастернак, и друзья его поэтической молодости. (Поэма не увидела света при его жизни — только и радости было в отзывах друзей...). И, разумеется, Заболоцкий высоко ценил свои «Столбцы». Ирина Роскина в своей книге Мимоходом дополняет рассказ матери. Когда мама с Заболоцким уезжали в Малеевку, меня оставили у бабушки с дедушкой (отчимом отца), который меня обожал. Меня там ужасно баловали и разрешали не ходить в школу — все-таки далеко было ездить с Тверского бульвара на Мещанскую. Но мама забрала меня гораздо раньше назначенного срока: я играла там в проходном дворе, выходящем на Малую Бронную, а вдруг пришла невеселая мама. Это был не конец ее отношений с Заболоцким, да и я еще потом его видела, даже жила несколько дней в комнате его детей, уехавших куда-то на студенческие каникулы и трогательно меня принявших. И он тоже хотел мне понравиться. Он терпеливо смотрел со мной по телевизору (на Беговой у них был телевизор, и мебель прекрасного красного дерева, и отсутствие соседей, и домработница — словом, быт совсем-совсем из другой жизни) фильм «Убийство на улице Данте». Он водил меня в театр Образцова на «Три поросенка» — волшебный спектакль! Он ел при мне в «Национале» бульон с профитролями — мы оказались в «Национале», потому что в «Метрополь» не пускали с детьми. С этими ресторанами, с их тогдашней роскошью, позолотой, красным бархатом и расписными потолками, связано, пожалуй, единственное высказывание Заболоцкого (кроме приведенного мамой сказанного мне«Я — царь»), которое я действительно помню (он, конечно, считал, что при детях вообще нельзя разговаривать). Я спросила тогда, куда мы идем (мама велела одеваться быстренько и поаккуратнее), и он сказал: «В конюшню» (а шли в ресторан «Метрополь»). Ехали не просто на машине или на большой машине, а на огромной — с откидными сиденьями, такими отдельными стульчиками между задним сиденьем и сиденьем шофера. И я сидела на таком стульчике, Москва еще неплохо освещалась, сзади была мама с Заболоцким, и пахло мамиными духами «Каменный цветок». Вспоминается, как я возвращалась домой из школы — мама была на работе, в редакции «Литературного наследства», и я так живо представляю, у какого окна все они столпились, поглядеть на Заболоцкого, когда он за мамой заехал, хотя меня там, конечно, в тот раз не было, но я-то их, всех «литнаследствовцев», знала, а он нет. Я заходила в нашу комнату на Мещанской (мои вещи там были, а не у тети Моти). Заболоцкий сидел на диване за обеденным овальным столом (у нас тогда другого не было) и работал. Не знаю, переводил ли или писал стихи, — мне стихов не читал. Это потом я так полюбила его строки, что мне даже больно их вспоминать, почти все полюбила, и вовсе не к маме обращенные тоже. […] И только через много лет я, кажется, до конца поняла, почему он сказал мне, что он царь. Мама пишет об этом в своих мемуарах: «Как-то, когда он причесывался перед зеркалом, аккуратно приглаживая редкие волосы, моя Иринка спросила его: “Дядя Коля, а почему ты лысый?” Он ответил: “Это потому, что я царь. Я долго носил корону, и от нее у меня вылезли волосы”». Можно утверждать, что он пошутил, что процитировал Державина: “Я царь — я раб — я червь — я бог!” — но я-то знаю, что он сказал это всерьез, веря, как и должно поэту, в свою царственность. Думаю, что мама поняла это тогда же.

Bonjour, mesdames et messieurs,   Au nom de mon frère Stepan, présent ici à côté de moi, et au nom de toute la famille Soljénitsyne, je remercie chaleureusement Mme Laurence Patrice, Mme Florence Berthout, Mme Mélanie Rakovitch et toute l’équipe du Centre culturel russe Alexandre Soljénitsyne pour leur idée d’installer cette plaque commémorative et pour en avoir fait une réalité ce matin.   Il est bien connu des gens réfléchis —​​ ou plutôt des gens dont le flair spirituel n’est pas mort— que l’un des droits humains les plus importants est le droit à la mémoire. Beaucoup conviendront que la personne qui a insisté sur ce droit pour notre peuple, quand la mémoire historique était déformée et effacée dans la Russie asservie, fut Alexandre Soljénitsyne. Et ainsi, par la puissance de son talent, sa foi dans la vérité, et peut-être avec l’aide de la Providence, Soljénitsyne a créé « L’Archipel du Goulag ». Mais pour que ce Livre apparaisse au monde et et pour qu’il se répande jusqu'aux extrémités de la terre, il fallait une seconde personne, celui qui, en tant que symbole de cette autre Russie libre, c’est-à-dire la Russie à l’étranger, a pris sur lui et a héroïquement mené à bien dans le plus grand secret la publication de ce livre fatidique ici à Paris, il y a un demi-siècle. Je parle, bien sûr, de Nikita Struve, dont la vie toute entière a été dédiée à la culture russe et à une Russie libre.   Il me semble, donc, que l’inauguration de cette plaque, et cette plaque elle-même, ne témoignent pas seulement de l’amour particulier de la France pour Soljénitsyne (car la France — ouverte et lisante comme elle le fut toujours — Inauguration de la plaque commémorative, Paris le 30 janvier 2025 est le pays, en dehors de la Russie elle-même, où mon père se sentait le plus lu et le mieux compris), ou pas seulement de la proximité étroite entre l’écrivain Soljénitsyne et son éditeur parisien Struve : cette plaque est l’expression de notre hommage commun à l’exploit de mémoire historique accompli par ces deux hommes et elle contribuera à perpétuer le souvenir de l’action qu’ils ont menée en faveur de cette grande cause. Stepan et Ignat Soljénitsyne Paris, le 30 janvier 2025

Dans son homélie pascale, le Père Nikolaï Tikhonchouk raconte son expérience au sein d'une unité Covid d'un hôpital parisien, où la naissance prématurée d'une petite fille, malgré la condition de sa mère, lui rappelle un vers du poète russe Ossip Mandelstam ... В своей пасхальной проповеди отец Николай Тихончук рассказывает о своем опыте в отделении Covid парижской больницы, где преждевременные роды маленькой девочки, несмотря на состояние ее матери, напоминают ему строчку русского поэта Осипа Мандельштама ... В этот обычный мартовский день к нам поступила молодая женщина, которая находилась на седьмом месяце беременности. - Ну, вот еще одна беременная ковид-19, - подумал я про себя. За один месяц уже четвертая! Она тяжело дышала, её нужно было срочно интубировать, потому что жизнь малыша находилась под угрозой: в утробе матери малыш дышит исключительно легкими мамы, если же легкие больны, то недостаток кислорода тут же сказывается на самочувствии и внутриутробном развитии ребенка, он, как и его мама, страдает в это время. В таком ситуации нужно было оперативно принимать меры по спасению обоих. В искусственной коме женщина пролежала практически сутки. На следующий день, когда я снова заступил на дежурство, узнал о решении врачей немедленно провести операцию кесарево сечение. Это был последний воскресный день месяца - вторая неделя великого поста. В выходные дни мне особенно трудно настроить себя на рабочий лад. В шесть утра все еще тихо и темно на улице. Все домашние спят. Потом они проснутся и пойдут все вместе в храм, но, увы, в этот раз без меня... Целую их всех спящими и, чтобы никого не разбудить, быстренько проскальзываю через дверь в объятья холодно-бодрящего утра. Беру свой "велик", сажусь, с большой неохотой начинаю крутить педали, поднимаясь в горку. Еду вот так на работу по улице Сен-Жак минут десять и все веду разговор с самим собой: - Вот оно тебе надо? Все попы - как попы, спокойно и без стресса придут к себе в храм на службу, как, впрочем, и полагается нормальному священнику: будут молиться, исповедовать, проповедовать. Одним словом, они будут заниматься настоящим делом, своим делом. Ну, а без тебя в этой больнице разве не обойдутся в это воскресенье? Конечно, еще как обойдутся… Быстрым шагом вхожу в здание больницы. У входа протираю руки алкогольным гелем. Раздевалка, снова и снова лью алкогольный гель на потрескавшиеся руки. Облачаюсь в "доспехи", которые должны меня защитить от вездесущего вируса, и затем, подобно астронавту, "ныряю" в отделение Ковид+. В течении нескольких минут вхожу в курс дел. Понимаю, что к обеду нужно приготовить мою пациентку к операции. Операционная находится тут же в нескольким метрах. Последний checking. Итак, к операции все готово. Операция проходит успешно. Я в операционном блоке, где на моих глазах происходит чудо рождения маленького человека. Казалось бы, ведь не в первый раз я здесь в операционном блоке. Однако, странным образом, переживаешь за молодую маму и малыша, понимая, наверное, что не должны они быть здесь, ну, никак не должны быть! Что это какое-то злое недоразумение, ошибка, которую нужно любой ценой исправить … Родилась крошка-девочка (весом чуть более одного килограмма), которую мои коллеги из родильного отделения тут же бережно подхватывают и быстро переносят в кувёз для реанимационных процедур. С девочкой все хорошо, просто она еще не готова к такому прекрасному событию как - рождение, ведь ей еще только неполных семь месяцев ! Рождение маленькой девочки стало светлым лучиком радости и надежды, который каким-то чудом проник в наше грустное "царство" болезни, человеческих страданий и смерти. Было такое ощущение, что я присутствую при совершении Евхаристии, где я в окружении своих коллег, где мы все вместе и каждый по-своему служит своему ближнему и Богу (подчас не думая о Нем). Что именно здесь, в пространстве этой обычной больницы, принимая непосредственное участие в жизни больного, мы таинственным образом приобщаемся к рождеству Христа, к Его крестной смерти и Воскресению. «Говорю вам истину: то, что вы сделали одному из наименьших Моих братьев, вы сделали Мне». (Мф 25:40) В тот вечер я решил вернуться домой пешком, не торопиться. Я шел по тротуару и время от времени смотрел на голубое небо. Наступил вечер. На небе появились первые звездочки. Когда-то давно, более двух тысяч лет назад, вот так же по пыльной дороге шли три путника в Иерусалим. Они шли за яркой звездой постоянно всматриваясь в Небо. Волхвы -путешественники с Востока несли Ему дары... Я не был на литургии в моем храме в этот день, как полагается священнику, но возвращался я домой как с богослужения. В голове звучали любимые строчки Осипa Мандельштамa: "И Евхаристия, как вечный полдень, длится"… В этот день я опытно осознал для себя две важные вещи, что где бы мы ни были и чем бы мы не занимались, все в нашей жизни может стать богослужением, потому что каждый христианин и есть тот самый храм, и есть тот самый жертвенник, на котором непрестанно приносится жертва благодарения Единому Богу ! И что вода жизни может вот так запросто превратится в вино радости и именно по тому, что Он здесь, что Учитель рядом, что Он посреди нас ! Спустя ровно три недели в наше отделение принесли подарки от этой самой молодой мамы. К счастью, она достаточно быстро пошла на поправку и в скором времени вернулась домой со своей дочерью. К подаркам было приложено письмо, в котором она сердечно благодарила всех врачей и медперсонал: "Я вам бесконечно благодарна за вашу превосходную работу, вы все сделали правильно. Проявили огромную любовь и заботу. Благодаря вам, я и моя дочь Виктория живы. Поверьте мне, я вас никогда не забуду" ! Воистину воскрес Христос! Cвященник Николай Тихончук « И Евхаристия, как вечный полдень, длится – Все причащаются, играют и поют, И на виду у всех божественный сосуд Неисчерпаемым веселием струится. » Le Père Nikolaï Tikhonchuk est prêtre orthodoxe à la paroisse Notre-Dame-Joie-des-Affligés-et-Sainte-Geneviève (située dans le Ve arrondissement de Paris) et soignant dans un hôpital parisien. Отец Николай Тихончук - православный священник православного прихода, расположенного в 5-м округе Парижа, и медбрат в парижской больнице.